Новости
Общая информация
В Kroogi с 23 августа 2015
Местонахождение
Киев, Украина
Контакты
Живой Журнал
Е-mail
Skype
eugeha
eugeha
Я несу документы в отдел продолжения хранения. В отделе хранения они больше находиться не могут. Это всё, что мне сказали, и всё, что я знаю.

На папке стоит только дата. Но это не просто набор цифр, а дата моего рождения.

У меня нет никаких иллюзий, что документы могут быть связаны со мной: человек я крайне незначительный. Так считают все, кто хотя бы на ступень выше меня по рангу, а таких, должен сказать, довольно много.

Но мне всё-таки интересно знать, что произошло в один день со мной, какое происшествие? Или, наоборот, событие?

Я знаю, что мне нельзя заглядывать в документы, но не могу удержаться и начинаю искать закуток, где можно хоть относительно уединиться.

Стены, как назло, ровные, только ряды дверей с золотыми табличками: «Начальник департамента жизнедеятельности», «Замначальника отдела обеспечения правдоподобия»…

Наконец, не выдерживаю, посреди коридора снимаю пластилин и раскрываю папку. Только я успел прочесть на первой странице огромные буквы: ПОРЯДОК, — как с меня неожиданно слезли брюки, и я остался в одном белье. Пришлось закрыть папку, чтобы освободить руку, но когда я наклонился, открылась дверь одного из кабинетов, и в дверном проёме появился человек в костюме.

— Эй, вы! — говорит. — Куда?

Я вижу себя в зеркале на внутренней стороне его двери — на мне то ли халат, то ли бесцветная какая-то роба. В средних годах, лысею, спина согнута. В руках у меня старая, потёртая папка с бумагами, и я смотрю на себя грустными глазами.

— Вы! — повторяет человек в костюме, и его отчего-то передёргивает. — Куда вы?

Показываю головой вдоль по коридору. Он протягивает мне бледное яйцо, на вид куриное:

— На! — говорит и его снова передёргивает. — Отдел отработки переработки! — ещё раз кривится и закрывает дверь.

Теперь у меня заняты обе руки, а левая — ещё и хрупким предметом. Снова раскрыть папку нет никакой возможности.

Навстречу мне начинают попадаться коллеги — в таких же полухалатах — с папками и конвертами. Начинается час пик.

Сзади тоже напирают и обгоняют.

Все удивлённо смотрят на яйцо в моей руке: кто с отвращением, кто завистливо — как смотрят люди.

Понятия не имею, где этот отдел подработки… Более того, я, кажется, не знаю, где отдел продолжения хранения. Даже названия их начинаю забывать.

Остаётся худший из вариантов — обратиться к коллегам.

Обращаюсь к одному, другому, сразу к нескольким, но они только присвистывают и толкают меня. Кто-то ткнул пальцем в стену, и почему-то только теперь я увидел схемы — подробные планы каждого этажа, где каждая комната подписана аккуратно. Однако изучив планы, я нашёл лишь отдел обработки хранения — и он был всего в паре шагов от меня.

Я постучал в дверь, подождал три секунды, вошёл. Не успел закрыть дверь изнутри — кто-то кричит:

— Эй, вы! Выйдите!

Вышел, подождал, постучал снова.

— Войдите! — ответили мне, и я снова вошёл.

За столом сидит человек в костюме (лицо за монитором), второй человек поставил ногу на его стул и плюёт в сторону.

— Куда? — спрашивает стоящий у стула.

Я протягиваю яйцо, а сам заглядываю через приоткрытую дверь в соседнюю комнату, где на доске начертано яйцо, вроде моего, только больше, и в него с разных сторон врезались жирные красные стрелки.

— Не надо, — говорит стоящий и закрывает ногой дверь.

Тогда протягиваю ему папку, но он и на это говорит: «Нет».

Расстроенный, оказываюсь снова в коридоре. Час пик пошёл на спад, и коллег заметно меньше. Совсем немногие обращают на меня внимание. Только один — совсем ещё молодой коллега — налетает на меня.

— Друг! — говорит. — Товарищ, партнёр, сосед, коллега. Не получается что-то?

Он хоть и похож на нас всех, но не совсем. Халат на нём опрятнее, чем на мне, сам он симпатичнее и улыбается. Так развязно ведут себя люди того же ранга, но ползущие наверх.

— Возьму, да? — показывает на яйцо и папку. — Найду, куда надо.

Чтобы подбодрить, он хлопает меня по плечу, треплет за щёки, теребит нос.

Я приоткрываю глаза и вижу над собой дородную незнакомую даму, рыжую тётку, — она протянула свои большие руки к моему лицу и что-то мне бормочет. Не в силах проснуться, я отворачиваюсь от неё.

Мне не нравится такое обращение, и я не собираюсь отдавать документы, тем более что это запрещено. Тем более что сам их так и не видел. Чтобы освободить руку, я отдаю коллеге-карьеристу яйцо, и раскрыв папку, читаю: «Порядок перемещения документов и наказания за их неперемещение».

От испуга я так сильно хлопнул папкой, что проснулся.

Оказалось, что я задремал, согнувшись в кресле. Встаю, надеваю пиджак, выхожу из кабинета, обставленного вымпелами, кубками и сувенирами, через пустую приёмную — в коридор.

В коридоре светло и тихо, в обе стороны — ряды дверей кабинетов. Прямо напротив меня сутулится человек с папкой. Он смотрит куда-то мимо и печально мечтает.

— Эй, вы! — говорю ему. — Где мы?
22 июля 2017 01:42
ссылка комментировать
поделиться
eugeha
Я бегу вниз по эскалатору, на мне унылая одежда, какие-то серые жилетка и футболка, но самое неприятное: на ногах серые тесные шорты. Хорошо ещё, что я не в сандалиях, но туфли с шортами смотрятся не намного лучше.

И именно здесь, как нарочно посреди торгового центра, где света больше, чем на Ривере в ясный день, я предстаю в таком странном образе.

Впрочем, сейчас всё это не слишком меня беспокоит, потому что я спешу. Я бегу по бегущему эскалатору, огибая людей, потому что внизу в супермаркете что-то происходит.

Я охранник этого супермаркета.

Сзади кто-то кричит:

— Надо на них жалобу написать! — и я сбавляю темп, а из рации у меня звучит одно и то же: «Вам надо это видеть! Надо это видеть!»

Спустившись на бесконечном эскалаторе, я пробегаю мимо касс, через отдел фруктов, в отдел копчёной рыбы. Там столпилось уже человек десять наших охранников.

Они смотрят на копчёную рыбу и умиляются. Приглядевшись, вижу на прилавке котёнка, который пытается откусить хоть кусочек, но копчёная рыба ему не даётся.

Продавщицы за прилавком склонили головы вправо: у них это тоже выражает умиление, только умеренное. Но толстые и старые наши охранники не сдерживаются: словно тётки в велошортах, они плещут руками и охают. Кто-то, кажется, готов зареветь.

Такие сцены меня никогда не радовали, так что:

— Степан Степаныч, — говорю, — возьмите его себе. А я возьму копчёную рыбу.

Тот с готовностью, будто этого и ждал, поднял витрину, взял котёнка, стал его гладить — и так и пошёл домой.

Но очень быстро — может, даже не дошёл до дома, или только вышел за дверь — вернулся. Щека его разрезана, из пореза льёт кровь — бурая, с голубой примесью, вроде он правнук тайного советника.

Мне пришлось взять животное себе, я сделал ему коробку, потом прилепил к ней ещё одну и так соорудил небольшую трёхкомнатную квартирку. В одной комнате был туалет, в другой — столовая, в третьей — спальня.

Но кот, которого я называл просто Кот (я охранник, от меня фантазия не требуется), очень быстро рос. Вскоре он стал кричать и требовать увеличения жилплощади. Я посмеивался свысока и спрашивал: «Трёх комнат тебе мало?»

Тогда он разодрал свои коробки и уселся на диван смотреть порно. Он взял выпивку и горячую пиццу, обернулся ко мне и говорит:

— Что, двух комнат мало?

Я начинаю злиться и просыпаюсь.

Подняв голову, обнаруживаю у себя в ногах кошку. Она положила морду на заднюю лапу и смотрит на меня неодобрительно. Я точно знаю, что сон был не о ней: эта кошка на Кота совершенно не похожа. Даже внешне.

Кошка нервно вздыхает и засыпает, Солнце только начинает вставать, и я опять проваливаюсь в сон.

Я всё в тех же дурацких шортах, но теперь провожу расследование, порученное начальством. Вдохновлённый поручением, я стою на эскалаторе. Эскалатор пуст.

Дело, тем не менее, разворачивается всё в том же отделе копчёной рыбы. Снова толпа собралась вокруг холодильника, снова все охают и ропщут, только теперь смотрят с негодованием, но испугано.

В холодильнике сидит мой Кот и нагло жрёт рыбу. Маленькую он отбрасывает, среднюю глотает целиком, а большую ломает на части.

— Где ты это взял? — обращаются вдруг ко мне. — Кто это?

Кот ухмыляется и тоже ждёт моего ответа; даже перестал жевать.

Я не знаю ответа. Он напоминает мне многих, но никого особенно. Может, это такой собирательный образ, как в сказках?..

Но всех, кто пытался сесть мне на шею, начальников своих и должников, я давно отпустил с миром.

Кот, в отличие от них, сильно меня беспокоит.

Краем глаза замечаю его пожилых родителей. Они молча стоят отдельно от толпы и кажутся спокойными и усталыми, но я знаю, что им обидно.

Они говорят:

— Ну скажи хоть ты! — и смотрят на меня как на основного подозреваемого.

И начинается такая тишина, что слышно урчание холодильника, тихое и ровное — настоящий белый шум. Время шло и исчезало, мне стало казаться, что времени как такового нет. Что у меня есть вечность до принятия решения — и можно отложить любой вопрос навсегда.

Мне стало спокойно так, как не бывало с детства. Когда можно было просто перестать играть, если устал, ведь это всё равно не по-настоящему. Это выдумка.

Проснулся я от нервного звонка в дверь.
19 июля 2017 04:34
ссылка комментировать
поделиться
eugeha
Я по горло в песке. Я вязну в нём и даже не могу освободить руки.

Поначалу я вообще не чувствовал рук, ног, пальцев — только воспоминания о собственных конечностях позволили мне наполнить их кровью.

Очень смутно припоминаю, как я оказался в этом положении. Кажется, кому-то что-то не отдал. Книгу, что ли… Разве за это до сих пор сажают в песок? — думаю. Впрочем, какая теперь разница. Надо решать, как выбираться.

Вопрос, собственно, был даже в другом — куда выбираться: вокруг песок — волнами, дюнами и мелкой рябью лежит до самого горизонта и лезет уже на небо. Солнце висит ровно посередине небосвода, как круглая дыра в куполе храма всех богов.

Время не движется — так мне казалось до того самого момента, когда я услышал голос у себя за спиной.

— Стыдись, — сказал голос.

Я вскрикнул от неожиданности: «Господи Боже!» — за мной стоял странного вида человек, хотя я и не вспомню, в чём была его странность. Какой-то он был серый, неприятный и в то же время знакомый.

Человек отчего-то разозлился. Он зарычал:

— Да не ори ты, дура!

Мне стало неприятно и захотелось уйти, но двинуться я по-прежнему не мог. Так и завис в песке, голова в нескольких сантиметрах от головы странного человека.

Человек шепчет мне прямо ухо:

— Не спорь с ним… Подчинись — и иди…

Я делаю так, как он сказал, и руки мои начинают двигаться — не слишком легко, даже очень медленно, но всё-таки двигаться. Оживают ноги — и я уже постепенно удаляюсь от странного человека.

Но почти сразу замечаю, что движение ничего мне не даёт и ничего вокруг меня не меняется, — и снова застреваю.

— Времени нет, — шепчет голос за спиной.

И я двигаюсь с утроенной силой, я разгоняюсь, в какой-то момент я начинаю выныривать из песка по пояс, потом целиком — и вот я уже бегу по тёплым барханам и чувствую себя невероятно хорошо, но тут же оступаюсь и падаю в песок, погружаюсь по пояс — и снова по самую шею.

Сзади раздаётся голос одной моей старой знакомой. Голос, который я зачем-то помню.

— Вот ведь… — говорит она. — Во что превратился…

В голосе у неё презрение, но мне уже всё равно — мне хорошо в тёплом песке, безопасно. Если я хочу, я могу размяться. А к чему-то бежать, куда-то стремиться — бессмысленное занятие для молодых козлов. Ощущение это радует душу.

Медленно удаляюсь от своей старой знакомой, которой не слышал уже лет десять и ещё столько же не слышал бы. И тут замечаю, что давно настала ночь, и через толщу песка пронизывает холод.

Задрожав, я проснулся и обнаружил за окном темноту. В комнате, тем не менее, включен свет. Я по горло закутан в одеяло, но мне всё равно холодно. На стуле неподалёку от меня сидит моя мать.

— Ты всю ночь раскрывался, — говорит она. — А на улице минус.

Она встаёт и уходит, и сквозняк рвёт занавеску настежь открытого окна.

Это было очень много лет назад, и в ту ночь я сделал три вещи: записал свой сон, бросил пить и ушёл от родителей.

В те годы тоже много чего происходило, и я не вздрагивал каждый раз при виде песка на пляже или в часах. И что он всё-таки означал, тот песок, — я мог только гадать: время или просто тяжёлое одеяло. Или, может быть, семейные узы?

Только сравнительно недавно я увидел сон, где с одной известной женщиной выпивал в буфете на концерте одного бесстыжего артиста. Как только я делаю заказ, женщина из любезной становится хамоватой, как будто успела набраться:

— Да что ты вообще можешь? — бросает она мне.

— Думать головой, — отвечаю я, а женщина смеётся.

Ей приносят бокал, и я вижу в нём песок. Широкий прозрачный бокал, а в нём песок вместо мартини. Но она поднимает его, как будто настоящий бокал с вермутом, выпивает и говорит:

— Это ложь.
13 июля 2017 13:53
ссылка комментировать
поделиться
eugeha
Я шёл по мягкой, сочной траве где-то, наверное, в Альпах. Не было подо мной ни дороги, ни тропы — только зелёные холмы вокруг и угрюмые горы за ними. Как на обёртке шоколада.

Вся эта идиллия длится довольно долго: я продолжаю идти, а шоколадный пейзаж никак не меняется. Наконец, мне это надоедает, и я выхожу на нечто вроде большой поляны, на которой стоит крепкий немецкий особнячок. Опираясь спиной об угол дома, на меня смотрит белобрысая девочка лет двенадцати и кидает себе в рот изюм.

Подхожу к ней и здороваюсь с улыбкой. Девочка здоровается в ответ и смотрит с подозрением. Это понятно: места вокруг смотрятся безлюдными.

Говорю ей, что мне не помешало бы прилечь, поскольку здорово замёрзли ноги. Не очень-то надеясь, что девочка меня поймёт, я попытался подчеркнуть слова жестами, и она, вроде бы, кивала головой — по-немецки, едва заметно. Она указала мне на вход в дом, а сама побежала внутрь первой.

На вывеске над дверями — название заведения: Матильда.

Внутри обнаруживается тесный и скудно освещённый, но уютный холл и небольшая стойка регистрации постояльцев. За стойкой — та же девочка, только теперь смотрит приветливо и серьёзно, как и положено должностному лицу. Она кажется старше, чем я сперва думал.

— Опять ты? — спросил я, но та только похлопала глазами, что меня всегда злило в женщинах.

Я запротестовал и пожелал говорить с её родителями — и направился по коридору туда, где могла бы располагаться администрация.

Но там меня ждали одна за другой двери многочисленных туалетов: для мужчин, для женщин, для инвалидов, для ещё каких-то людей.

Не успел я пройти эти двери, как у меня между ног протискивается девочка. С усилием, достойным Олимпиады, она вырывается вперёд и исчезает за одной из дверей.

Дохожу до таблички «директор» — внутри, разумеется (я даже цокнул от досады), в большом кресле сидит всё та же девочка. Правда, теперь она слишком строга, даже сжала губы, — и сверлит меня взглядом, словно непрошеного татарина. Выглядит она уже на все восемнадцать.

— Так ты Матильда? — спросил у неё, она кивнула. Никак не могу понять, знала она русский или я говорил на давно забытом мною немецком.

— Ты здесь совсем одна? — спрашиваю, а она только закатывает глаза и пожимает плечами.

— А не боишься, что тебя здесь кто-нибудь это… — я осёкся и заметил, что она удивлённо смотрит и ждёт, как я кончу.

Однако в этот момент раздаётся стук в дверь, девочка встаёт и идёт к выходу, я послушно плетусь за ней. Походкой, жестами, своей решительностью она похожа на взрослую и весьма привлекательную женщину.

В коридоре на одной из дверей я обнаружил туалет для себя: на нём просто-таки написано моё имя.

Я проснулся, сходил по малой нужде и вернулся в постель. По пути заметил голую девушку в кресле у своей кровати. Она смотрела на меня вызывающе, но я страшно хотел досмотреть, кто стучит в дверь, и закутался с головой в одеяло.

Я обнаружил себя под стойкой регистрации — видимо, в том самом холле, куда совсем недавно зашёл сам как новый постоялец. Матильда стоит за стойкой: рядом со мной — её белые и стройные ноги. Щекой я чувствую их тепло.

Раздаются тяжёлые шаги, толстый мужской голос здоровается и — давай тараторить по-немецки. Я уловил от силы половину, но похоже, что не много потерял. Торопливое удивление, что такая милая фройляйн работает в таком одиноком месте; изумление, что совсем одна; уверенность, что она нуждается в защите. А он как раз (не в силах уже остановиться) — как раз ищет, кого бы защитить, — и так далее, вплоть до двухместного номера с одной кроватью.

Толстый всё говорил, а Матильда не произносила ни звука, только ноги её, прижатые к моему плечу, заметно напряглись. Когда же он замолчал и нетерпеливо переспросил: «Унд?» — в левой руке Матильды появилось ружьё, и грянул выстрел. Ещё один. После этого грома звук падающего, как мешок, тела показался мягким, обёрнутым тканью.

Во мне промелькнула слабая, тщетная надежда, что всё это сон, но время шло, тикали настенные часы где-то рядом, а я всё не просыпался. В незакрытую входную дверь потянуло сквозняком, и по коже побежали мурашки.

Матильда медленно и громко, не стесняясь, перезаряжает ружьё, медленно сгибаются её ноги в коленях. Перед моим лицом возникают два чёрных дула, похожие на две пустые глазницы.

Я жду. Я готов. Готов больше не проснуться. Готов к тому, что все мои не родившиеся мысли, глупые шутки и нелепые слова так и не будут сказаны. Что моё существование, в котором я, как и все, находил какой-то смысл, прекратится вместе с этим смыслом, а мир, где я так отчаянно пытался занять своё место, продолжит двигаться вперёд. И место моё займёт кто-нибудь другой, более удачливый или смелый. Я готов к неизбежности.

И я просыпаюсь.

Одеяло с меня сдёрнуто и валяется в углу комнаты. Девушка стоит в окне — старом деревянном окне, которое она умудрилась открыть своими изящными руками, — и смотрит на море. Спина её изогнута и прекрасна.

На девушке нет ничего; она привстаёт на носки, чтобы высунуться из окна и поймать волосами морской ветер, ноги её напрягаются и становятся ещё стройнее.

Имени её я не могу вспомнить.

— Ты так и не ответил, — говорит она, не оборачиваясь. — Ты развёлся?
10 июля 2017 00:38
ссылка комментировать
поделиться
eugeha
— Послушай, — говорит человек. — Жизненная ситуация, ё-моё.

У человека красное лицо, как у тяжело пьющего грузчика, но он подозрительно хорошо одет. Как я ни стараюсь, у меня не получается ему верить.

Человек пробует выпить кофе, но рука у него дрожит, и кофе проливается на подбородок, на дорогую рубашку, галстук. Он не обращает внимания и начинает:

— Я жил хорошо до шестого класса. Многие живут хорошо, ё-моё, до конца школы, да? А некоторые — всю жизнь. Вот ты, к примеру, — он через стол показал на меня пальцем левой руки, — всю жизнь?

Я не хочу отвечать на его дурацкие вопросы. Через плохо закрытую дверь кухни я вижу, как взопревшая официантка выдавливает губами пенистую слюну в чей-то кофе. Мне всё равно, я эту бурду пить не собираюсь.

— Ну, так… — человек собирается с мыслями. — Нормально учился, ё-моё, как все. На уроках сидел, на переменах собирал окурки. Ранец был у меня из кирзы — жёсткой, как пластинка. Мать моя, женщина добрая и деловая, пихала в ранец бутерброд, обворачивала рабочими тетрадями, чтобы не застыл на морозе. Я обнимал и целовал её в тёплую щёку, а она приговаривала: «Ах ты мой лизун»… Как в воду глядела, ё-моё. А потом умерла. От чего, почему — ни черта… Потом уже вспомнил, какая она в последнее время была нетерпеливая: давай, говорит, женись, а у меня ещё и паспорта нету, ё-моё… Поначалу я даже как-то не осознал, что её нет. Просто стал сам готовить и прибираться, а отец вышел на дачу… Ну, перебрался на пенсию. Он всё что-то копал, копал, а потом оказалось, могилу. Он выкопал её огородным совком, лёг в неё и околел. Когда его нашли, меня привезли к могиле, а он лежит там, ё-моё, в парадном своём фраке, подложив руки под голову (только так мог заснуть). Меня стали что-то спрашивать и плакать, а я не мог пошевелиться, ё-моё, как паралитик. Один майор дал мне выпить, я выпил стакан, а потом достал из сейфа бутылку и вылизал её всю. Майору я влепил оплеуху, потому что он пытался меня поцеловать… Но дело замяли, а меня замяли в интернат.

Мне хочется заткнуть рот человеку с красным лицом (которое, кстати, начало уже синеть), плеснуть в него свой кофе. Но тот и без того весь мокрый, и моё вмешательство уже ничего не изменит.

— В интернате в первый же день я украл бутылку пива у трудовика, он поймал меня и сказал: «Две висишь», — я пошёл и украл в другом месте. И никогда больше не воровал у своих. В интернате жизнь моя оприячивалась тем, что каждую пятницу мне приходил ящик дорогого коньяку без трёх бутылок, которые брали физик и завхоз. Когда я узнал, ё-моё, кто мне это присылал, было уже поздно. Это был мой дальний родственник Мухаммед из Баку, а счёт за коньяк был, естественно ё-моё, равен стоимости родительской квартиры. Рубль в рубль! Тут же мне регистрацию отменили, то есть, считай, отменили паспорт. Выдали мне только синие отцовские трико и гирю шестнадцати килограмм. Я обратно в интернат — не берут, я в ночлежку — полная. И я остался на своей улице, по которой ходил когда-то с ранцем. Теперь я ходил по ней с гирей, и хотя огорчать меня никто не стремился, к себе тоже никто не зазывал. В кинотеатр меня с гирей не пускали, а участковый вечно хотел меня посадить, но так статью и не вспомнил. Никто меня не любил, ё-моё, а теперь мною гордится Всевышний!

От неожиданности я, кажется, вздрогнул. Или от стыда. Но человек снова ничего не заметил, отвернув своё красное лицо и снова пытаясь пить из дрожащего стаканчика. Таким образом он окончательно гробит дорогую рубашку и ещё более дорогой галстук. Ткань, не привыкшая к такому отношению, идёт волной.

Замечаю, что правая его рука держит кейс и не выпускает ни на секунду. «Что в чемодане?..» — хочу спросить у человека, но тот говорит сам:

— Как только уберу руку — взрыв, и вся эта площадь вознесётся, ё-моё… к небесам.

Я уточняю, есть ли способ этого избежать, и он отвечает:

— Стань другом Аллаха.

«Ё-моё?» — спрашиваю я и встаю уходить, а сам думаю: «Вот до чего дошло-то!» — но человек хватает меня левой рукой, красной и тяжёлой, как якорь. Брызги из его опрокинутого стакана достигают детей с мороженым за соседним пластмассовым столом.

По красному лицу человека текут слёзы.

«Слёзы? Зачем слёзы? Это слишком…» — успеваю подумать я и прихожу в сознание.

Солнце переместилось, я оказался под прямыми лучами, где и задремал. За соседним столиком девочка всхлипывает, трёт глаз и болтает ногой. Видимо, только что она плакала, но теперь ест мороженое.

Через площадь неуверенной походкой удаляется человек в дорогом костюме с кейсом. Он не оборачивается, и я не вижу его лица. Подзываю официантку.

— Девушка, — говорю ей, — перестаньте плевать куда попало. Это отвратительно. И от этого рано стареют.

Она на секунду покраснела, а потом хлопнула со всей силы по столу ладонью. Мой пластиковый стаканчик подпрыгнул и свалился на бок. Кофе стал растекаться по столу и нащупал мятую бумажку со счётом за два кофе.
10 июля 2017 00:37
ссылка комментировать
поделиться